Перейти к публикации

Добро пожаловать на форумы АудиоПортала

Рекомендованные сообщения

Праздник, который был с нами

Без названия1.png

Доживи он — сегодня, 16 июня 2014 года, Сергею Курехину исполнилось бы шестьдесят.

 

Мгновенно, неожиданно сгорев в возрасте 42 лет от саркомы сердца, он поверг в шок многих — а любили его многие, хотя и по абсолютно разным причинам. Но этот шок — ничто по сравнению с ужасом того выбора, который пришлось вскоре сделать тем из его поколения, этой воробьиной стаи (ликующим гимном которой стала его Sparrow Oratorium), что выпорхнула из-под сгнившей крыши советского курятника в конце 1980-х.

Ужас курятника был не в том, что курятник, и даже не в том, что гнилой, а в том, что всех: воробьев, кур, люд, лис, пес, свин — всех в стойло и под одну крышу.

А сбежавшие из курятника и были ликующей стаей, гарцующим табуном: Гребенщиков, Курехин, Цой, Шевчук с ДДТ, «Зоопарк», «АукцЫон» (вообще весь рок-клуб); Дебижев, Мамышев-Монро, Бугаев-Африка, Трахтенберг, Шолохов, Тимур Новиков, Ханин, хотя последний и жил особняком. Но вылет был общий! Во все небо! Все гении! Все знакомы! Все питерские и в Питере — в Москве в ту пору подобного не было ничего!

Как объяснить?

В 1987-м мы с Катей Шарымовой, дочерью историка Александра Шарымова и клубного промоутера, нью-йоркской эмигрантки Натальи Шарымовой, попали на, кажется, первую ночную дискотеку в СССР. Ей отдали после полуночи ресторан «Нева» на Невском, где позже были Holliwoow Nights и Golden Dolls, а сейчас уже неважно что.

Зал был полон курсантиков-ментов, ориентированных хватать нарушителей. Навстречу нам прошел крашеный, даже не лохматый, а взорванный какой-то парень в пиджаке, увешанном медальками, как елка.

— Кто это, Кать? — спросил я, остолбенев.

— Сейчас узнаю… — она нырнула в темноту. — Говорят, какой-то Гаркуша!

Рванул жестко рок. Какой-то чувак на сцене спустил штаны вместе с трусами и, показав всем голую жопу, стал бросать в зал пригоршнями презервативы. Менты приросли к полу. Челюсти у них падали на пол и скакали, как мячики.

— Кто это, Кать?

— Сейчас… Говорят, какой-то Весёлкин…

Без названия2.png

У меня и сейчас перед глазами те менты, веселый Весёлкин и юный Гаркуша (оба, говорят, не умели петь, но какая, на фиг, разница — они умели выбивать из курятника труху!) — вот какое это было время, в которое в лазурь взмыла вся эта стая, где Курехин, безусловно, был одной из самых заметных птиц. Его «Поп-механика» была не столько новой музыкой, сколько новым воздухом, в котором и Ленин превращался в гриба, и три гриба удовлетворяли пять тысяч жаждущих кайфа.

Три блестящих фильма налиты до краев кровью и вином того времени: два соловьевских — «Асса» и «Черная роза, эмблема печали» и «Два капитана-2» Сережи Дебижева. В «Двух капитанах» БГ и Курехин в ролях двух капитанов, и две музыки переплетаются дивно, как будто два моряка, подзуживая друг друга, лезут на скорость по двум канатам, и вот уже канаты перевиты.

Но смотреть эти фильмы я сейчас не могу: ком в горле, спазм, ну это как смотреть не про то, что было, а про то, как эту свободу просрали, разменяли, профукали. И не надо только про то, что накал революции быстро сходит на кал, и про то, что всякая революция порождает реакцию, и прочую пошлую чушь. Революция сдвигает пласт, вопрос — в какую сторону и что обнажится при сдвиге пласта.

Курехин сдвигал его в сторону прорастания искусства вообще во все, во что только оно может прорастать: в стены, в людей, в площадь, в армию, в балаган. Я первый раз «Поп-механику» увидел в концертном зале «Ленинград». Кажется, в тот год, когда в гостинице «Ленинград» был пожар, выгорело три этажа, погибли люди, а Марина Влади, накинув на двери мокрые простыни, стояла на подоконнике и, не открывая окон, хладнокровно ждала, когда ее спасут пожарные… И директор гостиницы говорил печально, что надо $200 тысяч на ремонт (на что Валя Юмашев, тогда еще замглавреда «Огонька», но уже вхожий к Ельцину, сказал мне, что что-то больно мало, это мы, скинувшись, сможем собрать, — и я думал, что он шутит, но он не шутил).

Так вот, в «Ленинграде» на сцене играл военно-морской оркестр, «Поп-механика» как бы подыгрывала, а Курехин даже не дирижировал, не управлял, а выпускал одного за другим на сцену живых кроликов. И, как во сне, было отчего-то ясно, что эти кролики и есть средство управления вообще всем. А потом сцена стала уходить под сцену, и оркестр стал тонуть в подземелье, как «Варяг» или «Стерегущий», а из-под потолка стал спускаться кокон из фольги, а в коконе был Эдуард Хиль… Это я и называю прорастанием музыки во все окружающее, и в сны в том числе, и прорастание снов в реальность в том числе, — и у тебя сносит крышу.

Жаль, если вас тогда не было с нами.

Потому что все было недолго.

Без названия3.png

У меня и сейчас перед глазами те менты, веселый Весёлкин и юный Гаркуша (оба, говорят, не умели петь, но какая, на фиг, разница — они умели выбивать из курятника труху!) — вот какое это было время, в которое в лазурь взмыла вся эта стая, где Курехин, безусловно, был одной из самых заметных птиц. Его «Поп-механика» была не столько новой музыкой, сколько новым воздухом, в котором и Ленин превращался в гриба, и три гриба удовлетворяли пять тысяч жаждущих кайфа.

Три блестящих фильма налиты до краев кровью и вином того времени: два соловьевских — «Асса» и «Черная роза, эмблема печали» и «Два капитана-2» Сережи Дебижева. В «Двух капитанах» БГ и Курехин в ролях двух капитанов, и две музыки переплетаются дивно, как будто два моряка, подзуживая друг друга, лезут на скорость по двум канатам, и вот уже канаты перевиты.

Но смотреть эти фильмы я сейчас не могу: ком в горле, спазм, ну это как смотреть не про то, что было, а про то, как эту свободу просрали, разменяли, профукали. И не надо только про то, что накал революции быстро сходит на кал, и про то, что всякая революция порождает реакцию, и прочую пошлую чушь. Революция сдвигает пласт, вопрос — в какую сторону и что обнажится при сдвиге пласта.

Курехин сдвигал его в сторону прорастания искусства вообще во все, во что только оно может прорастать: в стены, в людей, в площадь, в армию, в балаган. Я первый раз «Поп-механику» увидел в концертном зале «Ленинград». Кажется, в тот год, когда в гостинице «Ленинград» был пожар, выгорело три этажа, погибли люди, а Марина Влади, накинув на двери мокрые простыни, стояла на подоконнике и, не открывая окон, хладнокровно ждала, когда ее спасут пожарные… И директор гостиницы говорил печально, что надо $200 тысяч на ремонт (на что Валя Юмашев, тогда еще замглавреда «Огонька», но уже вхожий к Ельцину, сказал мне, что что-то больно мало, это мы, скинувшись, сможем собрать, — и я думал, что он шутит, но он не шутил).

Так вот, в «Ленинграде» на сцене играл военно-морской оркестр, «Поп-механика» как бы подыгрывала, а Курехин даже не дирижировал, не управлял, а выпускал одного за другим на сцену живых кроликов. И, как во сне, было отчего-то ясно, что эти кролики и есть средство управления вообще всем. А потом сцена стала уходить под сцену, и оркестр стал тонуть в подземелье, как «Варяг» или «Стерегущий», а из-под потолка стал спускаться кокон из фольги, а в коконе был Эдуард Хиль… Это я и называю прорастанием музыки во все окружающее, и в сны в том числе, и прорастание снов в реальность в том числе, — и у тебя сносит крышу.

Жаль, если вас тогда не было с нами.

Потому что все было недолго.

упорядочиванию эпохи до структуры, а форме структуры. Они были против строительства единого, усовершенствованного, вертикально управляемого птичника с евроремонтом для всех типов свободно поющих.

Курехин своей смертью избавил себя от выбора между тем, чтобы скурвиться, и тем, чтобы про тебя стали забывать.

Лучшие из доживших до сегодня — это как раз забытые, забывшие про деньги и про ремонт в собственном жилье.

Худшие скурвились, как скурвилась в целом страна на потреблении, на деньгах. Дело не в деньгах или не в желаниях что-то купить, дело в том, что потребление есть вчерашняя цивилизация, именно из-за вчерашнести и трещащая по швам сегодня. Запад в развитии общества массового потребления зашел в тупик — просто потому, что природные ресурсы ограничены, — и отчаянно ищет из него выходы, а мы в тупик идем.

Вот перспектива какого выбора Курехина ждала, но он избежал. И тем подвел черту, оставшись там, в лазури.

Без названия4.png

Понимаете, к тому моменту, когда в «Ассе» на финальных титрах Цой поет «Мы ждем перемен!», мальчик-бананан должен был уже быть убит старым героем в исполнении Говорухина, и старый герой должен быть убит молодой девочкой Друбич, мстящей за бананана, и точка.

А когда мальчик-бананан счастливо объединяется с Говорухиным в служении тому, кого играет Говорухин, то есть тому, кто распределяет блага в обмен на подчинение, — это и есть жуть, помойка, отстой, ожившие мертвецы.

Веселкину, кстати, говорят, уже довольно давно по пьяни отрезало трамваем ноги, и он живет в Орле у какой-то сердобольной женщины.

Это вполне по канве обрусевшего Керуака, так что чуваку, можно сказать, повезло.

 

Дмитрий Губин

Изменено пользователем Snowy Sky

Поделиться сообщением


Ссылка на сообщение
Поделиться на других сайтах

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Гость
Ответить в тему...

×   Вставлено в виде отформатированного текста.   Вставить в виде обычного текста

  Разрешено не более 75 эмодзи.

×   Ваша ссылка была автоматически встроена.   Отобразить как ссылку

×   Ваш предыдущий контент был восстановлен.   Очистить редактор

×   Вы не можете вставить изображения напрямую. Загрузите или вставьте изображения по ссылке.




×
×
  • Создать...