Вот надыбал рецензию...
Оказывается, мощный дуплет из Alice и Blood Money был всего лишь пристрелочным залпом. За прошедшие с тех пор два года Уэйтс подтянул главный калибр и шарахнул так, что нам теперь остается только вытряхнуть землю из волос и попытаться разобраться в собственных ощущениях, пока не пройдет звон в ушах.
А разбираться есть в чем. Real Gone приветствует нас дичайшей какофонией Top Of The Hill, очень похожей на агонию музыкальной шкатулки, по которой что было сил хватили молотком. Брызнули во все стороны деревянные щепочки и веселые пружинки, но пара колесиков продолжает вертеться, выводя разрозненные музыкальные фразы.
Гитара - в лес, перкуссия - по дрова. Радиоэфир времен 'холодной войны': скрипучий вокал кое-как пробивается сквозь шип и треск глушилок. Hoist That Rag. Аранжировка великолепна, очень хочется похвалить гитариста, умело имитирующего Марка Рибо: ах да, это и есть Марк Рибо. Плюс ритм-секция Primus - матерые джентльмены, ветераны прокуренной и проспиртованной музыки.
Sins Of My Father, десятиминутная мантра, свитая из перешептываний инструментов и заклинаний Уэйтса: Gonna take the sins of my father, gonna take the sins of my mother, gonna take the sins of my brother: то ли Ямайка, то ли Новый Орлеан. Липкий ночной туман, болотные испарения, едва слышный звон цепей, которыми местные сковывают своих рабов-зомби.
Shake It. Сюита для двадцати восьми отбойных молотков и перкуссии неожиданно обращается пьяным блюзом с отчетливыми латинскими нотками. А ведь это 'жжж' действительно неспроста: Shake It самым замечательным образом раскрывает новое творческое кредо Уэйтса - превращать в пестрое лоскутное одеяло не только весь альбом, но и каждую его композицию. Джаз, блюз, кантри, латинские и африканские ритмы, соул, фанк, шумовые коллажи и хип-хоповые скрэтчи, над которыми неопознанным летающим объектом парит великолепная гитара Рибо. И ни одной ноты на пианино. 'Я притащил инструмент в студию, но так к нему и не притронулся. Я пытался сделать эти песни по-другому', - говорит Том.
Получилось то, что сам Уэйтс назвал 'кубистским фанком'. Другими словами, оригинальный, амбициозный и до неприличия изысканный альбом, лучший со времен Rain Dogs. Разрываясь между желаниями раздеть собственные мелодии до костей и украсить их гирляндами студийных эффектов, Уэйтс построил причудливый театр, на сцене которого выступил во всех своих амплуа одновременно: от элегантного бродвейского шансонье до злого сказочника. Подобно доктору Франкенштейну, собрал из джазовой меди (Dead And Lovely), блюзовой тоски (Make It Rain), почти дискотечных постиндустриальных вещей (Metropolitan Glide), фолк-баллад (Day After Tomorrow) и классических полуразговорных номеров (Circus) монстра, сшил гитарными струнами.
Этот голем лязгает металлом и плюется паром, но в его груди бьется человеческое сердце, нежное, как первый весенний цветок.
