Ангелина Ивановна Дымонт была учительницей музыки в младших и средних классах. Высокая, стройная, с короткой причёской, она шла всегда уверенной и быстрой походкой. Она была уже немолода, но глядя на неё об этом как-то и не думалось, та всегда излучала неутомимый оптимизм и бодрость. Она умела хорошо говорить, красиво излагала мысли, остроумно шутила и приветливо улыбалась. На уроке она очень любила петь вместе с учениками. Пела она высоким тонким голосом, хотя голос был довольно тихий. Однако она так бойко двигалась сидя за за фортепиано и колотила по клавишам длинными руками, никогда не забывая жать на педаль, при этом активно дирижировала классным хором, что этот недостаток с лихвой восполнялся. При плотно закрытой двери, обитой поролоном, песнопения в музыкальном кабинете были слышны даже в столовой на другом конце. На уроке она много рассказывала о том, что мир музыки - это мир прекрасного, дверь которого для многих так и оказывается закрытой навсегда, а ведь достаточно только её приотворить... При первом знакомстве с ней было трудно заподозрить, что перед вами вообще не идеал учительницы. Но на её урок всегда шли с особым чувством. Кому-то должно было опять не повезти, это заранее знали все.
На её уроках всегда было тихо. Ни у кого и в мыслях не было что-то произнести. Ученики не любили учительницу рисования слегка неряшливого вида с мелкими растрепаными кудяшками. Её звали Бедниченко Ирина Николаевна, когда-то давно её прозвали за глаза ИЗОшей. Та была коротка на расправу, иногда она яростно хватала провинившегося за шкирку и выкидывала через закрытую дверь, тело ученика с таким шумом вылетало в коридор, что даже могло привлечь внимание завуча, когда он оказывался неподалеку, а это сулило ученику ещё меньше хорошего. Но ИЗОше было далеко до Ангелины Ивановны, у которой до этого доходило редко. В отличие от ИЗОши Ангелина Ивановна даже не ставила никого в угол. Но она всегда писала замечание на последней странице дневника и доводила сведения о нарушении дисциплины до классного руководителя, завуча или даже директора, как она сочтёт нужным. Обычно если ученик покорно отдавал дневник, ему самому предоставлялась возможность выйти за дверь и дождаться конца урока, когда она поведёт его за руку, куда надо. Опоздавшим надлежало, искупая свою вину, весь урок стоять у двери. В туалет выходить было под строгим запретом. Это же не причина превращать в проходной двор кабинет музыки прямо на уроке. У Ангелины Ивановны требовалось безусловное почтение к её предмету, необходимо было раскрывать свою душу навстречу прекрасному. В кабинете не было парт, все были перед Ангелиной Ивановной как на ладони, и cидеть разрешалось только прямо, положив руки на колени. Особенно карались скрещенные руки на груди, показывать высокомерие перед учительницей было считалось оскорбительным. Впрочем, не не всем удавалось так просидеть все 45 минут в неподвижной позе, покорно глядя перед собой и хлопая глазами и не всегда. Можно было пострадать и за чрезмерно равнодушную позу и пустой взгляд, отсутствие всякого присутствия, так говорила Ангелина Ивановна.
На уроке Ангелина Ивановна предлагала слушать музыкальные произведения, которые воспроизводились на какой-то старой радиоле и отвечать на вопросы, чаще в устной форме. Ангелина Ивановна выбирала наугад ответчика и придирчиво слушала ответ, тяжело глядя в глаза ему при этом, она оставалась довольна услышанным очень редко. Трудно было понять, что она действительно хочет услышать от ребёнка, страх расправы обычно тоже мешал сконцентрироваться, но недосточно полный ответ на вопрос грозил прямой экзекуцией. Значит, не слушал, а отсиживал урок. Делал вид, что присутствовал на уроке. Иногда ответы писали письменно, было чуточку легче, несмотря на то, что писать на коленях было тяжело, можно было подсмотреть у соседа.
Урок музыки уже кончался. Смотреть на наручные часы не позволялось, ждать не дождаться конца считалось проявлением неуважения к уроку музыки, однако и так чувствовалось, что избавительный звонок уже скоро. Думая об этом, я слегка отвлекся, пока сосед мой мялся и страдал, отвечая на вопросы о глубинном смысле какой-то песни, не помню уже, песня была посвящена то ли партизанам, то ли пионерам-героям. Вдруг сзади, когда Ангелина Ивановна повернулась к радиоле, сзади шёпотом кто-то спросил, также готовясь видимо звонку, в каком кабинете следующий урок. Я быстро, почти не оборачиваясь, прошептал в ответ номер кабинета. Но на мою беду Ангелина Ивановна быстро развернулась и это не ушло от её внимания. Вперившись в меня взглядом, не обещавшим ничего хорошего, она попросила меня ответить на тот же вопрос, что был задан соседу. Я спокойно встал и сказал, что согласен со всем, что мой сосед сейчас сказал. По её темнеющему лицу и внезапно осекшемуся голосу оставалось только догадываться, насколько дорого мне обойдется эта уловка.
- В чём заключался мой вопрос?
- Чему может научить это произведение.
- И чему оно может научить?
- Я присоединяюсь ко мнению соседа об этом.
Будучи застигнутым врасплох, я не придумал ничего лучше, решив держаться до конца, и уже в следующую минуту доставал дневник. Ангелина Ивановна выставила меня за дверь, там уже стоял один пострадавший, и почти сразу раздался звонок. Я зашёл за дневником, Ангелина Ивановна уже успела исписать красным полстраницы. В эту же минуту зашла классная и Ангелина Ивановна, дописывая замечание, обратилась к ней:
- Этому ученику не нужен урок музыки, он даже может не приходить. Это я отметила в дневнике и довожу до вас.
- Тебе правда не нужен урок музыки?
Классная не понимала, в чём дело, ведь тогда не могло и речи быть о выборе уроков на усмотрение учащегося. Возразить мне даже не дали.
- Не нужен.
Отрезала Ангелина Ивановна.
[small]Отредактировано: 05-11-2008, 23:43[/small]
) Похоже.