Звук на виниловой пластинке и его составляющие, Студии, инженеры - звукорежиссёры, мастеринг, исходные ленты, оборудование и т.д.

В рамках смычки города с деревней (а точнее - этой ветки с веткой "Наша Родина - СССР", которую Владимир Владимир не часто балует посещением) делюсь с общественностью инфоомацией о записи одного из альбомов Песняров.

**********************************

Рафик Рагимов. "Песняры в студии"

Ведущий эстрадный звукорежиссер фирмы “Мелодия” рассказывает о своей работе на фирме “Мелодия” в 1979-1980 годах.

До “Песняров” мне уже приходилось работать с вокальными группами – грузинскими “Диэло”, “Орэра”, азербайджанским “Гая”, которым, кстати, руководил мой брат. Но музыка, звук, манера пения у “Песняров” совсем другая, и мне было особенно интересно попробовать с ними работать. Концерты “Песняров”, признаюсь, я посещал нечасто, но основные песни их знал, и чувствовал их стиль. Слышал и предыдущие пластинки, которые записывали мои друзья и коллеги Александр Штильман и Виктор Бабушкин. У “Песняров» тогда, кстати, у единственных во всем Советском Союзе, была настоящая фирменная западная аппаратура Dynacord , и на их концерты ходили еще и полюбоваться ею. У остальных-то что было? Гедеэровская “Вермона”, венгерские “Регенты”, “Беаги”. Даже чешская “Тесла” уже казалась приличной аппаратурой.

Методика работы тогда была примерно такая же, как сейчас: звукорежиссер и записывает коллектив, работает с музыкантами, и потом сам же делает сведение. В Америке, Англии на больших студиях это делают разные люди, а у нас один человек, и я считаю это правильным. Я другого способов работы и не представляю: как это, я работал с музыкантами, знаю их музыку, помню, как все звучало, а микшировать потом будет кто-то другой, кого не было при записи?

Уже при первой встрече я понял главное – “Песняры” точно знают, чего хотят, как должна звучать их музыка, и что должно получиться в результате.

Особенно большое впечатление на меня произвел, конечно, Владимир Мулявин. Это Богом созданный талант, просто гений. Не от мира сего человек... Он пришел в студию, встал перед ансамблем, и стало ясно, как люди могут работать. Профессионализм в крови у этого человека. Но и работали “Песняры” просто адски. Подолгу над мелкими нюансами. А ведь они эти вещи много раз исполняли в концертах! Но для студии репетировали заново и отдельно.

Запись применялась многодорожечная. Использовались 24-дорожечные Studer и Otari , английский пульт Amek . Приборов обработки звука, процессоров эффектов тогда, четверть века назад, было не так много, и они были только аналоговые. Ревербератор листовой был всего один, и стоял он в подвале “Мелодии”. Компрессоры тогда были довольно примитивные, не то, что сейчас, и я применял не очень много, только на голоса. Причина использования компрессоров не в том, что вокалисты у “Песняров” неровно пели по громкости, по динамике, – конечно, нет. Но технология записи для виниловой пластинки не допускает перегрузок, иначе дорожки будут, как говорят, “слипаться”. Поэтому сверху я вводил ограничение лимитером, а снизу компрессировал.

Зато микрофоны были шикарные – ламповые немецкие Neumann U 47. Для записи вокала нет ничего лучше.

Технологически запись производилась с наложением, но не как сейчас, когда все пишут по одному: сначала барабаны, потом бас и так далее. Нет, ритм-группа записывалась целиком, а в большинстве случаев и весь инструментальный состав одновременно. Я старался записывать “Песняров” как можно больше сразу всех вместе, как на концерте, тем более, это для них было привычно. Все инструменталисты были отделены друг от друга перегородками, это обычная практика. Барабанщик Александр Демешко, крупный веселый парень, находился в отдельной кабине. Бас-гитару, – на ней играл Леня Тышко, который мне запомнился человеком молчаливым и серьезным – писали прямо в пульт, “в линию”, без комбика, а гитаристы использовали комбики. На органе, который мы также писали прямо “в линию”, играл Володя Николаев, очень интересный и изобретательный музыкант. В “Перепелочке” он выдал такое виртуозное соло на органе, что даже я удивился. При этом в некоторых вещах он играл еще и на тромбоне!

Все музыканты были в наушниках, но я старался расположить их так, чтобы они видели друг друга. После того, как инструменталисты записались, приходила вокальная группа в свою кабину, вокалисты надевали наушники и начинали работать.

Главной своей задачей я считал – “взять” от ансамбля максимальную информацию, чтобы потом, уже в спокойной обстановке, работать над сведением.

Скажем, первая песня на диске “Народные песни” – “Перепелочка”, большая вещь, минут на десять-двенадцать. Сначала весь ансамбль играл вступление, затем шла флейта, затем соло скрипки, а потом вступала вокальная группа с инструментальным сопровождением. Так вот, все это игралось живьем, без всяких наложений! “Насквозь”! Да наложением это и не запишешь, темп можно сбить. Про соло скрипки в “Перепелочке” скажу дополнительно, что его играл Валентин Бадьяров. Я не знаю подробностей, но, он, кажется, в тот момент уже не был в штате “Песняров”. Насколько я помню, Бадьяров в то время записывался с другой группой, тоже у нас в “Мелодии”, и Мулявин его пригласил специально для того, чтобы сыграть это соло.

Мастерство “Песняров” проявлялось и в том, что мы писали довольно мало дублей, особенно с самим Мулявиным, с другими вокалистами ансамбля. Все очень просто: когда люди подготовлены, как говорится, “в материале”, точно знают, чего они хотят, работа идет очень быстро и легко. Поэтому дубли были связаны с какими-то случайными моментами, например, запершило в горле – с кем не бывает после нескольких часов работы. Тут же отматываем ленту назад, и с тех же слов записываем дальше.

Но это относилось к сольным вещам. Там, где многоголосие, там все пелось только вместе. Никаких наложений голоса на голос, как это делают сейчас, у “Песняров” не бывало – только вместе, живьем, как на концерте. Бывали и такие варианты, когда, например, инструменталисты, записав свои партии, тоже пели с вокальной группой.

Расстановка микрофонов была разнообразной. Не всем инструментам и вокалистам ставили микрофон рядом, иногда в микрофон попадал звук от отдаленного источника, но не по ошибке или случайно, а специально, и получался интересный эффект. Принцип “один человек – один микрофон” – это не творчески, это примитивно. Поэтому жесткой технологии не было, каждый раз выдумывали что-то новое, пробовали разные варианты звучания.

Вокалистов записывали каждого на свою дорожку, или в некоторых случаях, солиста на отдельную дорожку, а вокальную группу – на два-три микрофона. Иногда пять вокалистов писали на четыре микрофона, специально для общего звучания. Один голос был ведущий, и он писался на отдельную дорожку, а второй и третий – в общий микрофон, четвертый и пятый попадали в свои микрофоны, а иногда четыре голоса пели в три микрофона, как бы между ними, и получалось звучание большого хора. Я уже сказал, что, конечно, мог бы и каждому поставить отдельный микрофон, но тогда это звучало бы слишком близко и конкретно. А цель была – более обобщенное, широкое звучание. Так что четыре микрофона писали и на две, и на три, и на четыре дорожки.

Все музыканты, инструменталисты и вокалисты, работали в наушниках. Вокалисты вообще старались стоять так, как они привыкли стоять на сцене, в таком же порядке. Я вообще очень люблю приближать студийную работу по возможности к концертной. В едь и до “Мелодии” я работал как “живой” звукорежиссер, и сейчас много работаю. И музыкантам понятнее работать в студии, как на сцене, у них тогда настроение совсем другое. Так им удобнее, привычнее, и так они лучше слышали друг друга. Некоторые даже снимали наушники, особенно в a cappella , когда не надо было слушать инструментальное сопровождение, или прикладывали наушник только к одному уху.

Применял я и редкий тогда прием double track , то есть записывал вокалистов по два раза на параллельные дорожки, а потом микшировал как два разных голоса. Это прием, который можно применять только с певцами высокого класса, которые повторяют идеально, поют каждый раз “ноль в ноль” – как раз с такими, как “Песняры”.

Очень мне помогал штатный концертный звукорежиссер “Песняров”. Он хорошо знал репертуар, все песни во всех подробностях, и подсказывал некоторые тонкости. У нас ведь на “Мелодии” всегда все “скорее-скорее”, план, конвейер, хотя я с этим всегда боролся. Но “Песняры” – это не симфонический оркестр, когда можно заранее познакомиться с партитурой. Притом вещи-то у них были очень сложные. Поэтому перед началом работы Мулявин приходил и говорил: сегодня работаем над такими-то вещами, такими-то фрагментами, в таком-то порядке. Например, записываем инструментальную часть для одной песни, потом вокальную группу. И из графика мы не выбивались, потому что, как уже сказано, ансамбль был готов к работе на двести процентов.

Вообще атмосфера на записи была очень творческой. Я не могу передать, как ребята горели! Сыграли, пришли послушать, говорят: “Класс, прекрасно, пойдем дальше!” Обстановка была живой, они играли и пели, не думая о зарплатах и гонорарах, не смотрели на часы. Люди полностью отдавались творчеству.

Всю пластинку “Народные песни” мы записали, не поверите, за семь-восемь смен. Я имею в виду именно запись, а не сведение – о нем отдельный разговор. Каждая смена – это четыре часа, иногда пять, очень редко шесть часов. Семь смен – не значит ровно неделя. Могли быть и перерывы. Как ансамбль и руководитель хотели, как чувствовали себя. Тут “Песнярам” была дана “зеленая улица”. Но вообще непрерывно работать больше четырех часов уже тяжело и музыкантам, и звукорежиссеру. У звукорежиссера вообще падает производительность, он уже многое не слышит, у него ослабевает внимание.

Сведение пластинки заняло еще примерно две недели. Оно всегда занимает больше времени, чем сама запись. На сведении я тоже работал не один. С такими музыкантами нельзя микшировать только самому звукорежиссеру, потому что лишь артисты знают, какое звучание им нужно. Поэтому на сведении со мной сидел и сам Мулявин, прежде всего, конечно, но и другие ребята из ансамбля тоже приходили, слушали, что получается. Подсказывали, как больше нравится, но в работу не лезли с указаниями: “Там поверни, тут убавь”. Я этого не терплю. Например, говорили: “Вот здесь хочется более сочного звучания вокала”. Я пробую разные варианты, предлагаю, пока не остановимся на одном, который их устраивает. Или говорят: “Здесь аккорда многовато”. Я убираю, выстраиваю уровни.

И так – все микширование. Иногда результат не устраивал Мулявина, например, не нравился тембр баса, или струнные не так звучали, или скрипке реверберацию надо прибавить – тогда пересводили песню или отдельные эпизоды заново. Или в “Гусляре” есть эпизод, когда синтезатор переходит из канала в канал. Кажется, ничего сложного, но надо было сделать это красиво и не примитивно. И мы с Мулявиным долго сидели и искали лучший вариант. Стереофонический образ я всегда стараюсь делать “графическим”, чтобы можно было представить себе, будто музыканты стоят на сцене.

И вот таких вроде бы мелких моментов много, но из них и складывается музыка. Надо сказать, что у меня с “Песнярами” был полный контакт, мы отлично понимали друг друга, хотя Мулявин, конечно, был очень непростой человек. Фактически он выступал в роли продюсера, хотя и слова такого тогда еще не было.